Пылает город Кандагар… - vnekl.netnado.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Пылает город Кандагар… - страница №1/1

Пылает город Кандагар…

Стихи и песни


Виктор Верстаков.

Москва, «Молодая гвардия», 1990.

* * *

Открываю страницы афганской войны,


где желтеют бумага и строки:

ведь уроки, которые извлечены,

прояснились в нескорые сроки.
Делал записи наспех, но все — набело,

как история мне диктовала.

Ну а то, что ни строчкой в стихи не вошло, -

на войне это тоже бывало.



ИЗ ПЛАМЕНИ АФГАНИСТАНА

Строчит пулемет,

поднимается взвод,

но многие больше не встанут.

И к Родине сын никогда не придет

из пламени Афганистана.


Здесь горы в снегах

и селенья в бегах,

горят кишлаки и дуканы.

И выпустит вряд ли неверных Аллах

из пламени Афганистана.
Придет письмецо,

ты закроешь лицо,

но нет никакого обмана…

Надень же на левую руку кольцо

из пламени Афганистана.
Но год или два,

и ты вспомнишь едва

любви не смертельные раны.

я сделаю все, чтоб ты вышла жива

из пламени Афганистана.


ДЕВЯТАЯ РОТА

Еще на границе и дальше границы

стоят в ожидании наши полки,

а там, на подходе к афганской столице,

девятая рота примкнула штыки.
Девятая рота сдала партбилеты,

из памяти вычеркнула имена.

Ведь если затянется бой до рассвета,

то не было роты, приснилась она…


Войну мы тогда называли работа,

а все же она оставалась войной.

Идет по Кабулу девятая рота,

и нет никого у нее за спиной.


Пускай коротка ее бронеколонна,

последней ходившая в мирном строю, –

девятая рота сбивает заслоны

в безвестном декабрьском первом бою.


Прости же, девятая рота, отставших:

такая уж служба, таков был приказ.

Но завтра зачислят на должности павших

в девятую роту кого-то из нас.


Войну мы опять называем работа,

а все же она остается войной.

Идет по России девятая рота,

и нет никого у нее за спиной…




ПЫЛАЕТ ГОРОД КАНДАГАР…

Пылает город Кандагар,

живым уйти нельзя.

И все-таки Аллах акбар,

Аллах акбар, друзья.
Мне было тошно в жизни той,

я жить, как все, не мог.

Простился с верною женой:

Аллах акбар, дружок.


И над могилою отца

заплакал наконец:

твой путь пройду я до конца,

Аллах акбар, отец.


Аллах акбар! Горит песок,

и рушится скала,

и очередь наискосок

дорогу перешла.


Аллах акбар! Грохочет склон,

и перебит дозор.

Веди ж в атаку батальон,

Аллах акбар, майор.


Вы слышите, как мы поем

там, в цинковых гробах?

Ты видишь ли, как мы идем,

мы не свернем, Аллах!


А если кто-нибудь живым

вернется в Кандагар,

его мы, может быть, простим:

ему – Аллах акбар…




БАМИАН

Светлой памяти капитана 3-го

ранга Ф. Гладкова
Он был очень красив,

я его не забуду…


Бамиан.

Древний город трех тысяч пещер.

В скальных нишах –

две статуи,

два исполина,

два Будды:

символ вечности вер

и забвения вер.


в Бамианской долине

цветут абрикосы,

виноградной лозою

обвиты стволы,

там журчат ручейки,

там ревут водосбросы,

там дома –

как чаинки

на дне пиалы.
Даже солнце весь день

не горит, а – сияет,

даже ветер всю ночь

только дышит слегка.

И Дорогой царей

на Кабул проплывает

ожерелье долины –

ее облака.


Буддам все не впервой –

им пятнадцать столетий.

Время не пощадило

их каменных лиц.

И надменным покоем

на путника светит

пустота

их изъеденных ветром глазниц.


Будды были одеты

и в глину,

и в злато.

Злато сняли монголы,

а глину – ветра.

Будды были бедны,

будды были богаты,

будды были богами,

их память пестра.
Величавы, горды,

неподступны,

всевластны –

хороши истуканы!

Но выхватил взгляд

человека внизу:

был живым и прекрасным

запрокинувший голову

русский солдат

в Бамианской долине.




ДЖЕЛАЛАБАД

Днем ветер, ночью снегопад,

морозные рассветы.

А мы летим в Джелалабад,

в Джелалабаде лето.
Там в эвкалиптовых ветвях

большие, как сороки,

десятки желтогрудых птах

устраивают склоки.


Там берега реки Кунар

травой покрыты сочной,

и над водой молочный пар

восточной дышит ночью.


Там пальм упругие листы,

как зеркала, сверкают,

и звезды с чистой высоты

по ним в траву стекают.


Там над ручьем стоит камыш

в три роста человечьих,

летучая ночная мышь

порхает в нем беспечно.


Там обезьяны из чащоб

пугают визгом уток.

Там снайпера стреляют в лоб,

что тоже кроме шуток.




ПУСТЫНЯ

Опять жара за шестьдесят,

пески взметнулись и висят.

И лезешь в бронетранспортер

как в полыхающий костер,

выхватывая из огня

боекомплект шестого дня.

А сколько их еще –

спроси пустыню.
Шесть дней назад

(сказал комбат)

разведка видела отряд:

прет от границы прямиком,

наверно, коротко знаком

с оазисами на пути.

И мы должны его найти.

А сколько их еще –

спроси пустыню.
Гудят вертушки день и ночь,

они хотели б нам помочь,

да разглядишь ли свысока

среди проклятого песка,

где разбежались и легли

десяток тех, что ближе шли.

А сколько их еще –

спроси пустыню.


Во флягах кончилась вода –

подбросят небом, не беда.

Беда, что бьют из кишлаков:

они чужие средь песков,

там богатеи правят всласть,

плевать им на Кабул и власть.

И сколько их еще –

спроси пустыню.


Шесть дней в песках искали тень,

седьмой удачный выпал день:

подул нам в лица наконец

не теплый ветер, а свинец –

с бархана, с гребня, с бугорка

ударили три ДШКа.

А сколько их еще –

спроси пустыню.


Пускай под семьдесят жара,

сегодня лучше, чем вчера.

Два взвода двинуты в обход,

их прикрывает третий взвод,

четвертый с пятым – на заслон,

гранатометный взвод – на склон.

А сколько их еще –

спроси пустыню.


Прошла минута или час,

какая разница для нас,

когда окончен разговор,

и тащишь в бронетранспортер,

перехвативши за приклад,

в тебя стрелявший автомат.

А сколько их еще –

спроси пустыню!




В ГОРАХ

Нас в горах не найдет

почтовой самолет,

и письмо от тебя

до меня не дойдет.
Посветлеют снега,

встанут стены огня.

Будет бить ДШКа

из ущелья в меня.


Будет бить ДШКа,

будет жизнь коротка,

может быть, у меня,

может быть, у стрелка…


Нас в горах не найдет

даже радиосвязь.

С безымянных высот

лупят в нас, не таясь.


Поднимаемся в рост,

отвечаем огнем,

между огненных звезд

по Вселенной идем.


И краснеют снега,

и дробится скала.

Смерть в горах дорога –

жизнь такой не была.


Нас в горах не найдет

запоздавший приказ,

и никто не придет

и не выручит нас.


Погибает десант,

погибает навек.

…Погодите, я сам,

это – мой человек,


это мой ДШКа,

это мой разговор,

я дойду до стрелка,

он не спустится с гор…


Нас засыплет метель,

нас завалит скала.

Смерть мягка, как постель,

жизнь такой не была.


Мы в объятьях сплелись,

мы навеки родня.

Пусть продолжится жизнь

без него и меня.



ВРАЧ

Переезжаем Саланг,

смотрим и влево и вправо:

то на обочине – танк,

то под горою – застава.
Ветер порывами бьет.

Мы не торопимся, чтобы

не проморгать гололед

и не заехать в сугробы.


К этому часу уже

заночевали колонны,

сгрудились, как в гараже,

дула направив на склоны.


Все изменилось внизу –

трасса, природа, погода.

Мчим из метели в грозу,

рухнувшую с небосвода.


Молнии блещут из туч,

гром сотрясает равнину.

Даже прожекторный луч

сузился наполовину.


Воздух пропитан насквозь

предощущеньем тревоги,

гнется растущее вкось

дерево возле дороги.


Но разгорается вдруг

зарево встречного света…

Что тебя бросило, друг,

в гонку опасную эту?


Мы бронегруппа почти –

два боевых бэтээра.

Здесь в одиночку идти –

самая крайняя мера.


Вправо, товарищ, смотри,

справа за вспышкою вспышка!

Ну, подожди, не гори,

мы уже близко, мы близко.


Ты поработай в ответ –

духи не любят работы.

Выключи, родненький, свет.

Что же ты медлишь, ну что ты!..


Вырвался из-под огня

Броневичок с капитаном.

«Похоронили меня?

Рано, товарищи, рано!»


Встал на броне во весь рост,

вытянул руку с часами:

«Еду к больному на пост,

а уж с засадой – вы сами.


Я, как вы поняли, врач,

вот и лечу, не стреляю.

Ладно, ребята, удач.

Всыпьте им, я умоляю.

«Скорая помощь», гони!..»
Взвыли движки бэтээра

и кормовые огни

дымом окутало серым.
Ты же гроза в небесах,

та же засада пред нами.

…Были б врачи на часах,

все остальное – мы сами!..



НЮРКА

Плачет Нюрка, живая душа,

слезы с кровью смешались на лапах.

Ах, как Нюрка была хороша –

самый тоненький чуяла запах.
Плачет Нюрка, а птица летит,

боевая железная птица.

Плачет Нюрка, себе не простит.

Но ведь плачет. И все ей простится.


Гладит Нюрку родная рука.

Ей лизнуть бы хорзяйскую руку:

так знакома она, так легка,

обреченная Нюркой на муку.


Вертолетный врезается пол

в иссеченное Нюркино тело.

…Сотню раз она чуяла тол,

а в сто первый – чуть-чуть не успела.


По загривку прошел холодок,

когда запахом сбоку пахнуло,

но на тонкий стальной проводок

по расщелине лапа скользнула.


И взметнулся огонь из камней,

и запахло железом каленым,

и хозяин, идущий за ней,

опустился на землю со стоном.


И ползла к нему Нюрка, ползла,

и лизала его, и лизала,

и хрипела – на помощь звала,

глазами всю боль рассказала.


Подбежали к саперу друзья,

обмотали бинтами сапера.

Он сказал: «Мне без Нюрки нельзя». –

«Нет, - сказали ему. Это горы…»


Вертолет прилетел поутру,

их вдвоем погрузили в машину.

«Ты не плачь, Нюрка, я не умру,

ты не плачь, я тебя не покину».


Но плачет Нюрка, живая душа…


ВОДИТЕЛИ

На перевале гололед

и холода за тридцать.

над перевалом небосвод

сверкает и дымится.
Звезда скользнула на ледник,

еще звезда скользнула.

А нам полжизни напрямик

отсюда до Кабула.


Вдыхая огненный мороз,

раскашлялись моторы.

Неосторожный бензовоз,

скользнув, летит под гору.


По путевому по листу

читаем жизнь, как книгу,

в дороге от поста к посту,

от мига и до мига.


Откуда пламя полыхнет

чужих гранатометов?

Когда ударит пулемет

по стеклам и капоту?


Буксуем на высотном льду

с разводами бензина,

загадываем на звезду

вписаться в серпантины.


Но выше всяческих примет,

когда на встречном «КрАЗе»

высвечивает ближний свет

слова славянской вязи.


«Ростов», «Рязань», «Владивосток», -

докладывает миру

противосолнечный щиток

над место пассажира.


«Ташкент», «Баку», «Алма-Ата»,

«Джамбул», «Рустави», «Тарту» -

шоферов отчие места,

судеб солдатских карта.


И если встретишь земляка –

как будто побыл дома,

с ним, незнакомым, на века

отныне вы знакомы.


Звучат короткие гудки,

однотональны, вроде,

но: «Здравствуй, друг, мы земляки», -

их сердце переводит.



ПИЛОТЫ

Звезду электронной эстрады,

красавицу лет тридцати

на «точку» из Джелалабада

им выпало перевезти.
Она улыбается ярко,

по лесенке всходит в салон,

одетая в темный, немаркий,

но бархатный комбинезон.


Запущен движок вертолета,

ревет и вибрирует мир.

Оглядываются пилоты,

как будто она – командир.


Величественно и лукаво

певица кивает слегка,

вручая им сладкое право

нести ее под облака.


Отводят смущенные взгляды,

взлетают, в эфир говорят,

над рощами Джелалабада

с бесценною ношей парят.


Потом начинаются горы,

вершины близки и грозны…

Тревожнее переговоры,

которые ей не слышны.


«Как молоды летчики эти, -

певице подумалось вдруг. –

Здоровались, прямо как дети,

смущаясь касания рук…»


С улыбкою встала в салоне,

прошла, каблучками стуча,

и две несравненных ладони

накрыли два юных плеча.


Но не оглянулись пилоты,

не вздрогнули, не напряглись.

И лишь впереди вертолета

какие-то искры зажглись.


С минуту стояла меж кресел,

вернулась в салон на скамью,

ругая свой жест – он из песен –

и чуткую душу свою.


На «точке» простилась надменно,

спустилась по лесенке в пыль

и гордо шагнула в военный

подъехавший автомобиль.


Пилоты плечами пожали:

проштрафились? Чем и когда?

Ведь даже, что их обстреляли,

не знала в салоне звезда.


Запущен движок вертолета,

ревет и вибрирует мир.



  • Летим-ка к тому пулемету, -

сквозь зубы сказал командир.

НОВОГОДНЯЯ НОЧЬ

Насели духи с трех сторон.

С четвертой – пропасть в преисподнюю.

Мотострелковый батальон

Встречает ночку новогоднюю.
Я подарю тебе рожок.

Ты подари мне обещание:

последней пулею, дружок,

меня отдаришь на прощание.


Лежу, смотрю за облака,

спеленутый бинтами жаркими.

Ребята нашего полка

сочтутся с духами подарками.


Я не боюсь, что кровь течет.

Боюсь, что в ночку новогоднюю

друг потеряет пулям счет:

не доползти мне в преисподнюю.


А он такой, он увлечен,

стирает пот с физиономии,

ему как будто нипочем

советский принцип экономии.


И я тянусь к нему, тянусь,

как из пеленок в детстве к матери,

на пули встречные молюсь:

свою бы даром не потратили.




ПРАПОРЩИК ЗЕНИН

Воинский долг на Земле неизменен,

будем России должны до конца.

Вы стали воином, прапорщик Зенин,

с Курской дуги не дождавшись отца.
Жить сиротою – судьба не простая,

в послевоенное время – вдвойне.

Самой голодной была на Алтае

ваша семья не по вашей вине.


Выросли вы на соседских щедротах,

грызли картофельную кожуру,

не на учение, а на работу

детской семьей уходя поутру.


Вы это помните, прапорщик Зенин,

не обвиняя судьбу и страну.

Воинский путь на Земле неизменен:

жизнь перейти и осилить войну.


Во послужили России на срочной

и на сверхсрочной не год и не два,

в школах вечерних, в школах заочных

на старшинство обретая права.


Старше по возрасту даже комдива,

вы – наш отец, боевой старшина.

Только останьтесь, пожалуйста, живы:

это не Курск, это наша война.


Воинский долг на Земле неизменен,

друг перед другом мы тоже в долгу.

Да не спешите же, прапорщик Зенин:

вас тяжело заслонять на бегу.




ВОЙНА НЕ ПОНИМАЕТ НАС

Вечерний свет в горах погас,

в ущелье сыро и темно,

вода во флягах, как вино…

Война не понимает нас.
Пусть оставались мы не раз

в ущельях с ней наедине,

но ни на склонах, ни на дне

война не понимала нас.


На гребни высланы посты,

их поменяют через час.

Война глядит из темноты,

она не понимает нас.


А мы опять не жжем костры,

а мы уже не тушим глаз.

Война не понимает нас,

иначе б вышла из игры.




В КОРОТКУЮ ПЕСНЮ НЕ ВЕРЬТЕ

От боя до боя не долго,

не коротко, лишь бы не вспять.

А что нам терять, кроме долга?

Нам нечего больше терять.
И пусть на пространствах державы

весь фронт наш – незримая пядь.

А что нам терять, кроме славы?

Нам нечего больше терять.


Пилотки и волосы серы,

но выбилась белая прядь.

А что нам терять, кроме веры?

Нам нечего больше терять.


Звезда из некрашеной жести

восходит над нами опять.

А что нам терять, кроме чести?

Нам нечего больше терять.


В короткую песню не верьте,

нам вечная песня под стать.

Ведь что нам терять, кроме смерти?

Нам нечего больше терять.




НА ПЕРЕВАЛЕ

Война становится привычкой,

опять по кружкам спирт разлит,

опять хохочет медсестричка

и режет сало замполит.
А над палаточным брезентом

свистят то ветры, то свинец.

Жизнь, словно кадры киноленты,

дала картинку наконец.


О чем задумался, начштаба,

какие въявь увидел сны?

Откуда спирт, откуда баба?

Спроси об этом у войны.

А хорошо сестра хохочет

от медицинского вина.

Она любви давно не хочет,

ей в душу глянула война.


Эй, замполит, плесни помалу,

теперь за Родину пора…

Нам не спуститься с перевала,

который взяли мы вчера.




БЕРЕЗА

Там было экзотики много,

но тронули душу всерьез

блеснувшая лужей дорога

и мокрые плоти берез.
За острый хребет Гиндукуша

судьба ведь недаром ввела.

А надо же, тронули душу

такие простые дела.


Знать, родина помнится всюду,

чем дальше она, тем милей.

И я никогда не забуду

проселков ее и полей.


Но эти огромные горы,

глубокие чаши долин,

высокие звездные хоры,

поющий во тьме муэдзин,

развалины древней мечети,

кочевных становий костры,

кровавый зубец на рассвете

подсвеченной снизу горы,

нависшие грозные скалы,

в ущельях сквозные ветра –

да разве же этого мало?..
Березу увидел вчера.


ПОСТ

Стало ночью больше звезд.

Вечная природа

на высокогорный пост

смотрит с небосвода.
Серебрится Млечный путь

новою звездою.

Не окликнуть, не вернуть

друга после боя.


Воют грозные ветра,

буйная погода.

Светят звезды до утра

как пути отхода.


Но высокогорный пост –

двадцать душ по списку –

не спешит уйти меж звезд

в звезды обелисков.


Бьет с вершины пулемет

яростною строчкой.

Друг оценит, друг поймет

нашу проволочку.


Перекрещены пути

огненный и Млечный, -

ни один не обойти

на дороге вечной.




САДЫ ДЖЕЛАЛАБАДА

Далеко от России до этой земли,

где зимы не бывает, где воздух, как пламя,

где сквозь жаркую пыль еле виден вдали

апельсиновый сад с золотыми плодами.
Сады Джелалабада

запоминать не надо, -

отныне и навеки, во снах и наяву

среди зеленых веток,

среди свинцовых меток

в садах Джелалабада

хожу, дышу, живу.
Увядает листва на деревьях в саду,

пересохшие корни цепляют за ноги.

Я воды принесу, но сначала найду,

кто стреляет отсюда по нашей дороге.


Колыхнулась и вскинулась ветка вдали.

Успеваю залечь, за корнями укрыться.

Далеко до России от этой земли.

Если сад перейду – вдвое путь сократится.


Снова шорох в листве… Ты прости меня, сад,

за ответную очередь из автомата.

Но открылась дорога на Джелалабад

и примчатся с водой городские бачата.


Сады Джелалабада

запоминать не надо, -

отныне и навеки, во снах и наяву

среди зеленых веток,

среди свинцовых меток

в садах Джелалабада

хожу, дышу, живу.


НАФТУЛА

П.Студеникину


В кишлаке тишина, пустота,

только печи еще не остыли,

только сохнет на ветках куста

белый холст, непоблекший от пыли,


пахнет козьим парным молоком,

тертой ягодою шелковицы…

Над безлюдным пустым кишлаком

воронье беспокойно кружится.


Что случилось? Что жизнь прервало

в отдаленном селении этом?

Даже самое хитрое зло

не могло не оставить приметы.


«Разведвзводу проверить дувал,

над которым кружатся вороны.

Остальным – трехминутный привал

на местах круговой обороны».


Не садится на землю майор,

не снимает с груди автомата,

смотрит пристально в сторону гор,

пропитавшихся кровью заката.


Три минуты прошли. Разведвзвод

возвращается медленно, хмуро.

С переводчиком рядом бредет

вдвое меньшая ростом фигура.


Что-то белое на голове –

значит, девочка. Смотрит под ноги,

где сухие колючки в траве

и колючие камни дороги.


Лейтенант начинает доклад,

забывая слова от волненья:

«Банда к матери, встань, говорят…

В общем, три ножевые раненья…


Мать успела ей дать узелок –

шелковичные ягоды вроде.

Подошли, а она – на порог

и теперь ни на шаг не отходит.


Может, встретим кого на пути,

ведь с ума же сойдет в одиночку…»

«Лейтенант, нам самим бы дойти,

пережить бы самим эту ночку.


Переводчик, ребенка – домой.

Дайте ей сухпаек и сгущенку.

…Что она говорит? Вы немой?

Почему не ведете ребенка?!»


Переводчик – ефрейтор-таджик –

говорил, успокаивал, гладил,

но ребенок лишь крепче приник

к незнакомому доброму дяде.


«Как зовут-то ее?» – «Нафтула», -

отвечает с надеждой ефрейтор.

«Ладно, парни, была ни была.

Головой отвечаете в рейде.

Все! Ускоренным шагом – вперед!»
Тени вновь расчертили равнину,

лишь одна, где разведка идет,

покороче других вполовину.
Высыхает слеза на щеке,

улыбаются черные глазки,

и конфета в ее кулачке –

обещание будущей сказки.


Материнский несет узелок,

словно взрослая, на головенке.

…Среди трудных солдатских дорог

горше нет, чем дорога с ребенком.


Не виновны ни в чем перед ней,

на крутые взбираемся скаты,

где скрываются между камней

те, кто прокляты и виноваты.


Потерпи, Нафтула, потерпи,

мы тебя понесем – после боя,

ты случайно вперед не ступи,

мы тебя прикрываем собою.


Ты не плачь, Нафтула, ты не плачь,

поскорее за камень укройся,

узелочек свой беленький спрячь,

пули выше летят, ты не бойся.


Все равно победит доброта –

в сказке, в жизни, повсюду, навечно.

Эта истина очень проста,

потому что она человечна.




НЕМИРНЫЙ КИШЛАК

Плакаты на серых дувалах,

плоды на зеленых ветвях,

да несколько старых и малых

в едва приоткрытых дверях.
Ручей с желтоватой водою,

текущей по самому дну,

и ослик со шкурой седою,

жующий травинку одну.


Все это до боли знакомо.

Окликни любого мальца:

- Отца позови, если дома. -

Ответит, что нету отца.


Плакаты наклеены криво,

наверное, в спешке. Хотя

плакаты, конечно, красивы

и не виновато дитя.


Подходит старик бородатый,

заводит неспешную речь.

Вздымаются из-под халата

углы его высохших плеч.


Понятно и без перевода,

как он излагает дела:

мол, мало в селенье народа,

а банда большая была,


мол, ночью ворвались бандиты,

они и открыли стрельбу,

мол, жители очень сердиты

на банду и злую судьбу,


но что он клянется Аллахом:

бандиты ушли поутру…

И голос дрожит не от страха –

от старости и на ветру.


Комбат пожимает плечами,

выслушивая перевод.

Быть может, и вправду случайно

отсюда стрелял пулемет.


Быть может, быть может, быть может…

По скулам бегут желваки:

порой на засады похожи

такие же вот кишлаки.


Вонзается взгляд капитана

в окошки-бойницы домов.

Подкрались к броне мальчуганы,

глядят на комбата без слов.


Стоят на пыли раскаленной,

босые, худые стоят.

И нет всезаконней закона,

чем их умоляющий взгляд.




ПРОРОК

Патрульный бронетранспортер

по трассе горной

спускался вниз, где взмыл костер

нерукотворный.
И лейтенант кричал с брони

в броню солдату:

— Гони, Иван! Иван, гони,

горят ребята!


И гнал водитель. Ох как гнал,

за гранью риска.

Жал на педаль, жал на сигнал —

костер неблизко.


За поворотом поворот, крута дорога.

— Вперед, Иван! Иван, вперед,

прибавь немного!

И проскрипели тормоза

лишь у пожара.

Слезятся от огня глаза,

тускнеют фары.
И лейтенант к броне прирос,

водитель замер:

горит афганский бензовоз

перед глазами.


— Иван, как думаешь: они?

— Они, пожалуй.

— Мальчишку жалко... Стой, взгляни –

ведь спасся малый!


Вблизи зловещего костра,

в жару и в дыме

стоял мальчишка, что с утра

встречался с ними,


болтал по-русски кой-чего,

просил значочек,

рассказывал, что брат его —

военный летчик,


а он с отцом везет бензин,

да вот сломались,

отстали от других машин,

одни остались.


И улыбнулся лейтенант

и все, кто рядом,

когда добавил мальчуган:

«Звать Мухаммадом».


«Пророк по-вашему?» — «Пророк»,-

смеялся малый.

...Горит асфальт у детских ног,

пылают скалы.


Граната угодила в бак,

свинец — в кабину,

расстреливал прицельно враг

отца и сына.


Отец откинулся назад

с чалмой пробитой:

«Будь милосерден, Мухаммад,

но не к бандитам», —


и, к сыну голову склоня,

с внезапной силой

толкнул он сына из огня,

как из могилы...


Патрульный бронетранспортер

бьет по засаде.

Мальчишка смотрит на костер,

на бой не глядя.


Пророк прощается с отцом,

отцу клянется.

Пророк не трусит под свинцом —

он обернется.


Он обернется и шагнет,

и волей правой

испепелит гранатомет

в ночи кровавой.


И будут корчиться враги

в горящей коже:

«О, Мухаммад! О, помоги!»

Он не поможет.


Религии не признаю,

но здесь святое:

пророк рождается в бою

с неправотою.


Боец мальца к груди привлек,

в него поверя...

В свой мир спускается пророк

на «бэтээре».


ФОТОГРАФИЯ

Стоят у бронетранспортера

не для фотографа – вразброс,

не оборвали разговора,

не приняли картинных поз.
Да, повернувшись к объективу,

но не уставились в него,

ждут весело, нетерпеливо

освобожденья своего.


Лишь пятилетнего Фараха

интересует все подряд,

он с увлечением и страхом

рассматривает аппарат.


Невольно прислонился малый

к солдату худеньким плечом:

с таким защитником бывалым

Фараху страхи нипочем.


Хозрат спокоен, полусидя

на арматуре колеса.

Ему семь лет, он в жизни видел

и не такие чудеса.


Навруз поглаживает фару,

как холку верного коня,

десятилетнего Мухтара

ревниво локтем отстраня.


Джума забрался к пулемету.

По-моему, доволен он,

что выйдет боевым на фото,

хоть пулемет и зачехлен.


Мурод – ему уже пятнадцать –

солдата держит за рукав,

обоим удалось засняться

как представителям держав:


без панибратства, не в обнимку,

но не для публики близки

и вряд ли после фотоснимка

отдернут руку от руки.


На заднем плане – край дувала,

вечнозеленые кусты,

с которых клонятся устало

сухие длинные листы.


В кадр не вошли, но узнаются

кишлак и беспокойный век,

в котором все-таки смеются

семь встретившихся человек.


А что солдат был ранен дважды

и что броня опалена –

на снимке разглядит не каждый,

но знать История должна.

* * *
С годами забываются бои,

спокойней снятся, словно не твои,

становится привычней седина,

которую дала тебе война.


С годами возвращаешься на круг,

где враг условен, где бессмертен друг,

где, только оглянувшись на восход,

вдруг видишь, как пылает небосвод.


С годами вновь становишься собой —

тем парнем с довоенною судьбой,

которому достанутся сполна

бессонница, потери, седина.



ПОСЛЕДНИЙ ПОХОД

Разорван погон под ремнем автомата,

истерлась тельняшка на левой груди,

где сердце колотится, не виновато

во всем, что за нами и что впереди.
Прошли по ущелью, спустились в долину,

поднялись оттуда на горный хребет,

в бою разделившись на две половины –

оставшихся здесь и оставивших свет.


Прошли по хребту, по горящему склону,

фронтальной атакою взяв перевал.

И снова Господь перестроил колонну:

из двух одного в небеса отозвал.


Пошли с перевала по тропам овечьим,

по минным ловушкам, под скрестным огнем,

внезапно сверкавшим сиянием вечным

ребятам, с которыми рядом идем.


Спустились по тропам на горное плато.

Легко нам загадывать – нечет и чет:

один из нас в небо взметнется крылато,

другого навеки земля привлечет.




В НОЧНОМ ПОЛЕТЕ

На взлете, когда с разворотом

ушли неизвестно куда,

я видел: над правым пилотом

слегка покачнулась звезда.
По кожаным летным регланам

скользнул неразгаданный свет,

рожденный межзвездным туманом

и отблеском мертвых планет.


Быть может, навечно над миром

впечатался в ночь самолет?

Земля говорит с командиром.

Сутулится правый пилот.




«ГРАЧИ» ПРИЛЕТЕЛИ

Он, в общем, не один такой

средь асов высшей пробы.

И все же Александр Руцкой

запомнился особо.
В столовой, в штабе, на плацу

и на командной вышке —

везде была ему к лицу

улыбчивость мальчишки.


Откинет волосы со лба,

укажет на бетонку:

— Смотри, сейчас взлетит труба! –

и рассмеется звонко.


— Прости, что «мигарей» дразню, -

добавит деликатно,—

взлетают по сто раз на дню:

бах — вверх, бабах — обратно.


А мы работаем не так,

взлетаем — не грохочем,

но не выходим из атак

полдня или полночи.


Хотя я сам из «мигарей»,

да вот сменил походку...

Ну ты, труба, беги скорей,

освобождай мне взлетку!


...Садимся с ним в автомобиль,

спешим в объезд к стоянке,

чтоб не задела наша пыль

летающие танки.


Приблизились, подходим к ним,

и ясно мне до дрожи:

ни с чем железным и земным

штурмовики не схожи.


Они для неба рождены,

для вольного полета,

навряд ли даже для войны —

она лишь их работа.


А то, что линии круты

и тяжелы пилоны, —

что ж, у рабочей красоты

особые законы.


Руцкой смеется за плечом

над немотой моею:

— Не налюбуешься «грачом»?

Я сам пред ним немею.


Взошел на длинное крыло,

переступил в кабину:

— Прости, тебе не повезло —

на одного машина!


Затем я слушал час почти

по радиоприему

его доклады по пути

вдаль от аэродрома.


— Радист, наземников включи, —

сказал комэск солдату.

«...«Грачи» летят! Летят «грачи»!

Мы спасены, ребята!..»

* * *

Мокнет брезентовый лагерь,


трубы дымятся во мгле,

отяжелевшие флаги

низко склонились к земле.
Дизель устало рокочет,

лампочки тускло горят.

Темные горные ночи.

Светлые судьбы солдат.


Вижу, как над перевалом

в тучах мелькнула луна.

Сколько великого в малом –

в том, что сияет она.


Значит, влюбленные где-то

тихо сидят допоздна

в зареве лунного света.

Значит, не всюду война.




ПРОЩАЙ, СТАРШИНА

Бормочет динамик с «тойоты»:

«Сдавайтесь, вы окружены…»

Бьют залпами гранатометы

сквозь черную ночь без луны.
- И это зовется войною!

Валяться в холодной пыли.

В России бы дело иное

мы летнею ночью нашли.


Костерчик бы вмиг разложили,

девчонки приникли бы к нам.

Ах, как бы, Серега, мы жили,

когда бы не этот бедлам!


Дувалы, дуканы, мечети,

душманы, сарбазы, муллы.

Ну есть ли еще на планете

такие тупые углы!


Подай-ка мне бинтик, Серега,

да ты не волнуйся, герой:

в плечо зацепило немного,

здесь это бывает порой.


Потише, Серега, я вижу,

не надо ползучих пугать:

пуская подберутся поближе –

им дальше потом убегать.


Хватило бы только патронов,

терпеть не могу штыковой.

И помни, что до батальона

ты должен добраться живой.


До чертиков все надоело,

со временем, может, поймешь…

Не трогай ты планку прицела:

с трех метров и так попадешь.


Ну что же, прощай, салажонок,

уложим передних – чеши.

Вернешься домой – для девчонок

меня у костра опиши.


Мол, был старшина один лютый,

измучивший вас, салажат.

Гранату бери для салюта.

Огонь! Ты пробьешься, солдат!..




УДАЧА

О службе и жизни судача,

мы вдруг поднимаемся в рост

и пьем за нее – за Удачу.

Сомнительный, вроде бы, тост.
Отцы-командиры, ребята,

войны же проста, как сапог.

Удача ли в то виновата,

что с фланга прикрылись мы в срок?


Удача ли – выстрелить метко,

противника опередив?

Отправишь ночную разведку –

и утром останешься жив.


Все честно, логично и просто

под этим научным углом.

Но как-то неловко без тоста:

нас мало уже за столом.




ПЕСНЯ ДЕСАНТА

В птицах железных

летели мы по небу,

падали вниз на шелковом крыле.

Честь не роняли, бессмертья не подняли.

Дети небес, мы умрем на земле.


Обожжены высотой стратосферною,

под восходящим свинцовым дождем,

в господа бога и в черта не веруя,

с неба на землю сквозь тучи идем.


Белые крылья, свинцом посеченные,

там, на земле, понакроют тела.

Спустится ночь, и надгробьями черными

станут шелко́вые те купола.


Птицы железные

стонут за тучами,

гильза о гильзу на скалах звенит.

Души десантные, души летучие

поочередно взлетают в зенит.

* * *


Ступив за хребет Гиндукуша,


где солнце тускнело во мгле,

спокойную русскую душу

пронес по тревожной земле.
Свинцовые трассы летели

в его не железную грудь,

отметив рубцами на теле

к бессмертию пройденный путь.


Утихли со временем раны,

но снова, к рассвету спеша,

дорогами Афганистана

в бессоннице бродит душа.




ВЕЧЕР В ПОЛЕВОМ ЛАГЕРЕ

Над лагерем звезды и горы.

Привычно рокочет движок –

палаточный маленький город

походные лампы зажег.
Гремя оцинкованной жестью

разносят истопники

солярку, последние вести,

махорочные огоньки.


В штабной незавидной палатке

трещит полевой телефон:

«Так точно. В обычном порядке.

Вас понял… Тактический фон…»


А воздух морозен и плотен,

а звезды – подпрыгни и тронь,

а в приданной танковой роте

играет шальная гармонь.


Постой, я же помню все это,

все это сбывалось точь-в-точь:

движок, и гармонь, и ракета,

на миг осветившая ночь.


Во сне, наяву ли сбывалось –

познать нам еще не пора:

отцовская кровь проливалась

с восходом, в четыре утра.




ЛЕТИ, ВЕРТОЛЕТЧИК

Беснуются лопасти над головой,

дрожит рукоять управленья.

Заходишь от солнца, и то, что живой,

сверяешь с наземною тенью.
Берешь на себя, все берешь на себя,

за все отвечаешь исходы.

Железная птица, покорно трубя,

соскальзывает с небосвода.


Пробита обшивка, разбито стекло,

передняя стойка погнута,

но ты приземлился, тебе повезло,

тебе и в пехоте кому-то:


он ранен, тебя посылали к нему,

ты сел под обстрелом на скалы.

Железная птица в сигнальном дыму

с гранитным слилась пьедесталом.


Погрузка закончена, двинут «шаг-газ»,

с трудом отрываешь машину.

Ты в небе. Ты выжил. И ты его спас –

бойца с безымянной вершины.


Набрал высоту, оглянулся в отсек,

борттехник кивнул: все в порядке.

Лети, вертолетчик. Живи, человек.

Счастливой, ребята, посадки.

* * *

Ах, Восток. Как он мучает душу,


выворачивает почти.

Ярче звезд, чем над Гиндукушем,

и тревожнее не найти.
Здесь воистину небо – сфера

над семью поясами гор,

голубая звезда Венера

с лунным диском заводит спор.


А Медведицы, как в берлогу,

вжались в северный небосклон:

Южный Крест перекрыл дорогу,

не уступит владений он.


Окруженный тропой небесной,

на вершинной тропе стою

возле птицы своей железной,

сбитой в звездном ночном бою.




ПОМНИ ОБО МНЕ

События разделены

на те, что вдруг судьбу меняют,

и те, что, взгляду не видны,

ее хранят и осеняют.
Просила: «Помни обо мне».

И этой просьбою сквозь слезы

спасла на будущей войне

и в госпитале под наркозом.


Да не шепчитесь вы с врачом!

Я продержусь, мне хватит силы.

Ведь вы не знаете, о чем

меня любимая просила.




ДЕВЧОНКИ НАШЕГО ПОЛКА

Я не о тех, кто ждет нас дома,

хоть жизнь их тоже нелегка…

Грустят под гул аэродрома

девчонки нашего полка.
Дрожат брезентовые стены,

мигает лампа в тридцать свеч.

Все прочее обыкновенно,

и не о быте, в общем, речь.


В палатке гладят и стирают,

в палатке думают о нас,

но от любви не умирают,

как мы от выстрелов подчас.


Библиотекарша, связистка,

официантка, медсестра.

Стоят их коечки так близко,

чтобы шептаться до утра.


Но вот заходит на посадку

с гор прилетевший вертолет,

и медсестра глядит украдкой

на телефон и воду пьет.


Палаточный откинув полог,

выходит молча за порог.

Как странен взгляд ее, как долог,

как темен мир и как жесток.


Пусть обошлось: никто не ранен

на тех горах, где мы лежим, -

но долог взгляд ее, и странен,

и не по-женски недвижим.


А утром четверо девчонок

бегут по взлетной полосе,

и подполковник Азаренок

кричит им: «Стойте, живы все!..»




В КОРОЛЕВСКИХ КОНЮШНЯХ

В королевских конюшнях

метра нет для коня.

Медсестра раскладушку

принесла для меня.
Очень трудно голубке

в коридоре, где сплошь

встык обрубком к обрубку

полегла молодежь.


Отыскала местечко

в самом дальнем углу,

где десантник навечно

задремал на полу.


Унесли бедолагу,

положили меня.

Я отсюда ни шагу,

я спокойней коня.


Ведь от ног до макушки

весь я гипсовым стал,

Мне не надо подушки,

разве что пьедестал…


Медсестра, медсестричка,

что ж ты слезоньки льешь?

Как же ты без привычки

здесь, в конюшнях, живешь?


В королевских конюшнях,

в госпитальном чаду,

в наркотичном, спиртушном,

матерщинном бреду.


Если чудо случится,

если снова срастусь, -

дай свой адрес, сестрица,

может быть, пригожусь.


Ну а коль не воскресну,

все равно хоть часок

проживу, на чудесный

поглядев адресок.


В королевских конюшнях

метра нет для коня.

Медсестра мою душу

унесла от меня.




ПАССАЖИРЫ

Сидим на рулежной дорожке,

никто сюда не зарулит,

угрюм двухмоторный «Антошка»:

погода летать не велит.
Во тьме грузового отсека

спит летно-подъемный состав.

А мы, три простых человека, -

на стыке бетона и трав.


В колючие зимние травы,

хоть здесь не бывает зимы,

то ляжем на локоть на правый,

то левым уколемся мы.


И снова садимся, как будды,

на грязный, но ровный бетон…

Яви, авиация, чудо:

проснись и пронзи небосклон!


Над низкою тучею этой –

огромная голубизна,

там свет, хоть залейся там света,

там видимость – Кушка видна.


А нам ведь не в Кушку, нам ближе:

взлетим, высоту наберем,

заснеженный гребень оближем

и сядем на аэродром.


На свой, а не этот постылый,

где мы никому не нужны,

куда нас погодой прибило

оттуда, из голубизны.


Не зря познакомились, впрочем,

в полетный записаны лист

две женщины, милые очень,

и немолодой журналист.


Из госпиталя медсестричка,

из штаба учетчица дел.

И я по газетной привычке

в их судьбах статью углядел:


оставив, мол, семьи, квартиры,

театры, кино, города,

во имя всеобщего мира

служить прилетели сюда!


Они рассказали немножко

про госпиталь и про учет.

Я все записал, но «Антошка»

внезапно прервал перелет,


и нас по небесным законам

ссадили на землю тотчас…

Полдня меж травой и бетоном

кольнули реальностью нас.


Блистательные репортажи

под тучами слишком темны.

И правда войны, правда даже –

порой полуправда войны.


Мне женщины правду сказали:

оставили семьи они –

в судебном оставили зале

в процессо-разводные дни.


Детей, а они в интернате,

побаловать хочется, но

одних алиментов не хватит…

Житейское, в общем, кино.


Сухие травинки кусают,

сквозь слезы глядят в облака.

Но служат, но мир ведь спасают,

спасут его наверняка.


Две дочки больного народа,

две русских слезинки родных…

Похмурься немножко, погода,

дай налюбоваться на них.




МЕДСЕСТРА ПЕРЕДНЕГО КРАЯ

«Если бы вы знали, как нас встретили…»

Девушка рыдает под рукой.

Многосмысловые междометия

невозможны с девушкой такой.
«Я ж не за деньгами, не за чеками…»

Смотрит исподлобья, чуть дыша,

девушка с подкрашенными веками,

с чистою обидой малыша.


«А они по возрасту построили,

говорили вслух про нашу стать.

Мы, конечно, не были героями,

но хотели сестрами им стать…»


Пью чаи в застолии палаточном

с медсестрой десантного полка.

Моего молчания достаточно,

чтоб она сидела, так близка.


Только я люблю другую женщину.

А сестра, не ведая про то,

с лейтенантом раненым повенчана,

без ноги отправленным в ЦИТО.


«Если бы вы знали, что за мальчики!

Я к ним и сквозь пламя доползу…»

Говорит и смахивает пальчиком

с пыльных щек моих свою слезу.




ПОРТРЕТ

В палатке холодной и тесной,

раскинутой в горной стране,

приколот портрет Неизвестной

к брезентовой чуткой стене.
Свеча, словно перед иконой,

в задымленной гильзе пред ним.

Глядит из огня на погоны

знакомая в прошлом с Крамским.


В палатку приходим не часто,

нам снятся нелегкие сны,

но ангельским ликом лучатся,

мерцают глаза со стены.


И пусть говорят, что доступна

и даже продажна была, -

не зря винтокрылая ступа

ее через горы несла.


Не зря она над перевалом,

беспомощно комкая рот,

разреженным небом дышала,

крестя боевой вертолет.


И в этом краю каменистом,

где жизнь не дороже свинца,

светлеем мы в зареве чистом

ее огневого лица.




СУДЬБА

Своей судьбы не зная,

порой судьбу клянешь:

- Шальная, народная,

куда меня ведешь? –
По гребням и ущельям

шагаю день за днем

под залповым, прицельным

и солнечным огнем.


На три боекомплекта –

всего лишь два плеча.

Вновь из полымя в пекло

ступаю сгоряча.


Когда б существовала

незримая судьба,

пускай бы отирала

хотя бы пот со лба,


во фляге раскаленной

оставила б глоток,

пустила б вдоль по склону –

нет силы – поперек!


Но лезешь вверх и выше,

горит в руке цевье.

Судьба тебя не слышит,

и, значит, нет ее.


Солдатская работа

не требует чудес:

шел до седьмого пота,

взошел на семь небес.


На самой на вершине

смеешься над собой,

не веруя отныне,

что нянчился с судьбой.


Но вниз ветра нырнули,

над женщиной скорбя,

принявшей в сердце пулю,

летевшую – в тебя.


Своей судьбы не зная,

зачем судьбу клянешь?

- Шальная, неродная,

куда же ты идешь?..




НЕИЗВЕСТНАЯ ЛЮБОВЬ

Снежные склоны хребтов Гиндукуша

в красных заплатах солдатской крови.

Я под огнем перекрестным не струшу

ради твоей неизвестной любви.
Может быть, смерть мои руки развяжет –

я обниму тебя, падая в снег.

Горы высокие небу расскажут,

как человека любил человек.


Словом прощанья, слезою печали

издалека не тревожь, не зови.

Лучше останься такой, как в начале

нашей с тобой неизвестной любви.


Мы не бродили Москвою вечерней,

не целовались в Нескучном саду –

не придавай же большого значенья,

если однажды совсем не приду.


Ближе и ближе чужие халаты…

Все позабудь, мои письма порви,

как я себя разрываю гранатой

в память твоей неизвестной любви.

* * *

Как сладко думалось о доме


в пустынях тех и тех горах!

Как часто девичьи ладони

нежданно грезились впотьмах.
Они внезапно привлекали

и вдруг отталкивали нас, —

и пули мимо пролетали,

отодвигался смертный час.


Но если не было просвета

в свинцовой огненной стене,

наверное, в России где-то

девчонки плакали во сне.




СОВЕТНИК

Он сядет на поезд хороший,

уедет служить в Ленинград.

Он хочет не думать о прошлом,

как года четыре назад.
Не спит от колесного стука,

хоть на ночь попил не чайку.

В окошко уставился Жуков –

советник в афганском полку.


Он помнит, он помнит ту дату,

когда в роковом декабре

в полку взбунтовались солдаты

и ждали его на дворе.


И вышел военный советник,

небрежно ремень теребя,

а там под ремнем пистолетик –

девятый патрон для себя.


Глаза опускали сарбазы,

и пятились по одному:

советник страшнее приказа,

они подчинились ему.


Своим пистолетиком малым

сарбазов погнал он вперед –

туда, где за каждым дувалом

мятежный строчил пулемет.


И шли, пригибаясь от страха,

судьбу проклинали, но шли:

советник страшнее Аллаха,

когда он из русской земли.


Так что ж ты, советник, не весел

в экспрессе Москва-Ленинград?

Мир тот же, из крови и песен,

как года четыре назад.


Не ты уезжаешь в разлуку,

а мы с тобой разлучены…

Спи, Виктор Дмитриевич Жуков,

советник Советской страны.




НА КРУГИ СВОЯ

Вернуться на ту же войну,

которую видел и знаешь,

которую, как седину,

от юной подружки скрываешь.
Я старше почти на века,

я даже для сверстницы старый,

хоть роль удается пока

певца с шестиструнной гитарой.


Вернуться на те же круги,

которые пройдены маршем,

где, бой продолжая, враги

меня, постаревшего, старше.


Попомнится год без войны,

романсы мои и забавы!..

И даже на клок седины

потеряно временно право.




ВОПРОСЫ И ОТВЕТЫ

«А пьют ли там?»

Конечно, пьют,

но там другие цены:

то прямо из артерий льют,

а то вливают в вены.


«А женщин любят?»

Еще как!


Порою льнет открыто

сестрички впалая щека

к мужской груди пробитой.
«А не воруют?»

Так и прут,

несут махру со склада:

- Мне, говорят, - за ратный труд

курить хотя бы надо.
«А мародерничают?»

Что ж,


есть и такая проза:

порою в грудь добудут нож

и носят до наркоза.
«А не начнут ли?..»

Да, начнут!

Пред теми, кто вернется,

за все, что спрашивали тут,

вам отвечать придется.


ШУТОЧНАЯ ПЕСНЯ О СОВЕТСКОЙ ПЕЧАТИ

Дрожит душман в Пули-Хумри

и около Герата.

Его крушат, черт побери,

афганские солдаты.
И в Кандагаре, в Газни,

и в Балхе, и в Кабуле

войска афганские – одни –

ну так и прут под пули.


Их невозможно удержать,

они нас защищают,

о чем советская печать

стыдливо сообщает.


Ведь контингент наш очень мал,

навряд ли больше взвода,

границу перешел и встал,

любуется природой,


дает концерты в кишлаках,

а в паузах-антрактах

детишек носит на руках

и чинит местный трактор.


Пусть контингент и неплохой,

но где ему сравниться

с афганской армией лихой,

которой враг боится.


Она разбила тыщу банд.

Нет – миллион мильонов!

Почти очистила Шинданд

и два других района.


Сильна, отважна, велика,

заслуженно известна!

А мы тут пляшем гопака

и чиним трактор местный…




ДВОЙНИК

Подарили хорошее фото:

с автоматом, на горной скале

смотрит вдаль командир разведроты.

Есть двойник у меня на Земле.
Как и я, он большой и сутулый,

тот же взгляд, те же губы и нос.

Повернул на фотографа дуло —

то ли в шутку, а то ли всерьез.


Я растерян от вещего сходства,

я уверен, что он — это я.

И тем более тяжко сиротство

не вошедшего в кадр бытия.


Кто сказал, что талант не проклятье!

Я судьбе рифмоплетной не рад,

мне из всей стихопишущей братии

дорог только Володька — мой брат.


А вот этот высокий, надменный

сверстник, смертник, десантник, двойник,

как он прочно стоит во Вселенной,

как уверенно к жизни приник!


Не завидую силе звериной,

что с лихвой перешла к двойнику:

вся — зачем? если и половина

раздирает судьбу и строку.


Не завидую пуле в затворе:

нет врагов, на которых не жаль

в несмертельном житейском раздоре

навести вороненую сталь.


Но завидую праву и долгу

отвечать за большую страну.

...Ты, прости, капитан, что не долго

исполняли мы службу одну.


Ты прости. Я ведь думал, что важно

не для нас, для грядущих ребят —

вперекор сладкопевцам бумажным

говорить, что такое солдат.


Говорить, сколько крови пролито

на границе и дальше ее,

как друзей целовали убитых.

Ты прости заблужденье мое.


Я смотрю на последнее фото:

улыбаешься... Вспомнилось что?

Отдыхает твоя разведрота,

так устала — не дышит никто.


Даже имя твое не напишешь,

чтобы не было лишней молвы.

Я двойник твой, должник твой,

ты слышишь?

Я — двойник его. Слышите, вы?


КОМБАТ

Еще не отвыкли от мира,

еще не привыкли к войне.

И только планшет командира

сгорает в незримом огне.
Там красные дуги пылают,

там тлеют пунктиры засад,

где, может быть, нас убивают,

где наши машины горят.


Судьба приготовила меты.

Но, стрелами вычертив бой,

комбат не согласен на это:

он сам будет нашей судьбой.


Он сам поведет нас по склонам,

он первым пойдет под огнем,

чтоб список потерь батальона

навечно прервался на нем.

* * *

В палатке дощатые нары


и восемь хороших парней.

В палатке играет гитара,

девятый играет на ней.
Разведке осталось на сборы

десяток последних минут.

Разведка вернется не скоро,

без боя ее не вернут.


О чем же ты думал, девятый,

когда о любви ты запел?

В разведку уходят ребята,

в такую, что как на расстрел.


Все восемь уйдут с темнотою,

все восемь погибнут к утру,

а ты им – про чувство святое

к соседке своей по двору.


Но слушают песенку все же

и даже грустят в тишине.

Неужто соседки похожи

на этой безмолвной войне?




ВОСПОМИНАНИЕ БОЙЦА

Полыхал бэтээр за спиною,

и бензин разливался вокруг.

И навеки прощался со мною

настоящий, не песенный друг.
Настоящий, родной, опаленный

непридуманным жарким огнем.

Рядовые, без лычек, погоны,

покоробившись, тлели на нем.


И подробностей вам не расскажут

ни комдив, ни начпо, ни комбат,

только место на карте укажут,

где отмучился этот солдат.


Да и мы с ним простились лишь взглядом,

когда полз я к живому огню.

Если вы с нами не были рядом,

как же это я вам объясню?


На маршруте в засаду попали,

и граната пробила движок, -

вот и все в документах детали

плюс диагноз: смертельный ожог.


Ну а то, что дружили мы свято,

что делили мечты и пайки, -

мне, пока что живому солдату,

пересказывать вам не с руки.


Обстоятельства были виною,

что мы с другом простились в огне,

что не песней, а болью немою

вспоминать его выпало мне.


К сожалению, это не песня,

это быль, это быль, это быль.

Под Гардезом мы рухнули вместе

в придорожную жаркую пыль…




ПИСЬМО ИЗ ГОСПИТАЛЯ

Ты, мам, себя не мучай,

ты не волнуйся зря:

я человек везучий,

по правде говоря.
На улице, и дома,

и в школе мне везло,

пока, конечно, Тому

не встретил, как назло.


И что нас укачало,

какой девятый вал?

Она поцеловала,

и я поцеловал.


Взорвались, словно атом...

Вдруг слышу — правда, мать!

«Когда уйдешь в солдаты,

два года буду ждать...»


С чего она про это

тогда, в шестнадцать лет?..

Прошло еще три лета,

теперь вопросов нет.


Ты, мам, сходи к Тамаре

и доложи ей так:

мол, сын — везучий парень,

но все-таки дурак,


мол, стал служить при штабе,

где женщин тыща штук,

и разведенной бабе

ребенка сделал вдруг,


а про нее, про Тому,

не пишет ни словца,

за что, конечно, дома

получит от отца.


А я ведь Томку знаю,

она же огнемет:

в загс бросится, шальная, —

ее любой возьмет.


Так надо, мама. Очень.

Поверь мне, что не вру.

Иначе, между прочим,

я, может быть, умру.


Письмо пиши на город,

на главпочтамт. Прости.

Иначе бы ты скоро

смогла меня найти.


Ответь мне после свадьбы –

не раньше, не поздней.

Неплохо описать бы,

как говорили с ней.


Но ты учти: я все же

любимый твой сынок.

Не только ты — я тоже

читаю между строк.


Не обмани, мамуля,

я все равно пойму:

во мне и так две пули,

мне третья ни к чему.


Про почерк незнакомый

не думай. Пустяки.

Так не забудь про Тому —

чтоб муж, чтоб две руки.

* * *

В землянке, вкопанной в долину


близ городка Пули-Хумри,

с ботинок очищаю глину,

жизнь коротаю до зари.
Здесь печь гудит, здесь лампа светит,

поскрипывает в петлях дверь,

здесь жизнь мне, может быть, ответит,

что с нею делать мне теперь.


Последний раз вдали от дома

ночую посреди войны,

где все понятно и знакомо –

от взрывов и до тишины.


Еще не мучает теченье

похожих, словно капли, дней,

где жизнь опять полна значенья,

всецело замкнутого в ней.


Еще любовь не стала стержнем

и самоцелью бытия…

Еще я весь – не тот, не прежний,

которым завтра стану я.




РОССИИ СЛУЖИТЬ

Под шорох знамен,

под громы орудий

идет батальон,

военные люди.
России служить –

вот солдатская доля,

судьбу положить

за нее


среди ратного поля.
В походном строю

ряды поредели.

Дорогу свою

не все доглядели.


Летят трассера,

все ближе их нити.

Ну что ж, мне пора.

Ребята, не ждите.


Пусть нам не дано

дожить до победы,

придем все равно

по вашему следу –


России служить,

вот солдатская доля,

судьбу положить

за нее


среди ратного поля.

* * *



Мне это снится до сих пор:


палатки у подножья гор,

канавы с бешеной водой,

туман над лагерем седой,

гудящий в небе вертолет,

хрустящий под ногами лед,

фигуры часовых в ночи,

карманных фонарей лучи,

похолодевшая броня,

днем повидавшая огня,

в палатках стебли на полу,

гранаты в ящиках в углу,

кровати тесно вдоль стены –

на них иные снились сны:

то серебристая река,

то над полями облака,

то радуга, то синь озер,

то женщины любимой взор…

Но и во сне казались сны

галлюцинацией войны.


ПОЙ, ТРУБА

Перевалы до самой границы

в облаках, в камнепадах, во мгле.

Боевые железные птицы

сбились в кучу на мокрой земле.
Отсюрели брезенты палаток,

дым над лагерем, словно венец.

Сотню лет или малый остаток

нагадает пролетный свинец?


Не об этом, однако же, думы

в этот час, в этот день и судьбу.

И с повадкой отнюдь не угрюмой

сигналист продувает трубу.


В первой ноте, слегка хрипловатой,

он о долге напомнил, и вдруг

о солдатской дороге крылатой

задышал в запотевший мундштук.


И откликнулись близкие склоны,

и в разрыв проплывающих туч

опустился с небес на погоны

ослепительный солнечный луч.


Пой, труба, о солдатской удаче,

о высокой армейской судьбе.

Горным эхом и солнцем горячим

салютует эпоха тебе.


Пой, труба, батальоны сзывая,

наполняя отвагой сердца.

Пой, труба, твоя песня живая

звонче мертвого свиста свинца.




ЗВЕЗДНЫЙ СВЕТ АФГАНИСТАНА

Афганистан.

Над горами небо звездное,

а на Земле ни огонька, ни кишлака.

Вольется в грудь

глоток разреженного воздуха

да просвистит свинцовый ветер у виска.

Афганистан.

Солнце всходит над вершинами,

и вот уже до самой смерти жизнь видна.


Афганистан.

Темноты темнее не было

и не бывало в мире яростней огня.

Я ничего


от той страны не ждал, не требовал,

я отдал все, что оставалось у меня.

Афганистан.

Там бушуют реки горные,

и Млечный Путь роняет звездные дожди.
Афганистан.

Нелегки воспоминания.

Я рад, что реже стала сниться мне война.

Но не забыть

тех звезд высокого сияния

и тот рассвет, когда вся жизнь насквозь видна.


Афганистан.

Снова ночью в Подмосковье я,

взглянув на небо, вижу мой Афганистан.


ОФИЦЕРСКИЙ РОМАНС

Были когда-то и мы офицеры –

бражники, ратники, юность Руси,

пленники чести, хранители веры,

взгляды любви обходя на рыси.
Быльные залы, полтавские хаты,

блеск эполет и зловоние ран.

Перед Отечеством не виноватый,

перед любовью винись, капитан.


Были когда-то и мы офицеры

первой на свете всемирной войны,

в серых шинелях, в Галиции серой,

в серых фуражках поверх седины.


Сумрак землянок, траншейная глина,

сестры походных госпиталей…

Перед Россией ни в чем не повинный,

перед разлукой сестру пожалей.


Были когда-то и мы офицеры –

белая сила, Христовая рать.

В полную меру, в последнюю меру

счастье испить и навек потерять.


Бьет артиллерия в купол церковный.

Не устоять тебе, Спас-на-Крови.

Воинским чином пред жизнью виновный,

спой, капитан, о последней любви.


Были когда-то и мы офицеры,

давние раны украдкой леча…

Цифры 14-й – 41-й

перевернула эпоха сплеча.


Рвутся фронты, как лежалые нити,

и не в Галиции – возле Москвы.

Перед женой, капитан, повинитесь,

перед Россией останьтесь правы.


Были когда-то и мы офицеры,

верные долгу в неверном пути.

На искалеченных склонах Панджшера

кровью своею писали «прости».


Свой ли, чужой грянет выстрел итогом –

не прояснит ни устав, ни коран.

Перед любовью, Отчизной и Богом

вы не виновны уже, капитан.


Были вчера еще мы офицеры,

пасынки некогда отчей страны,

в горной Чечне выжигая пещеры

пламенем новой кавказской войны.


Нас предавали и нас поносили,

слева измена и справа обман.

Но если вновь возродится Россия, -

может быть, вспомнят и нас, капитан.




ПЕСНЯ О ДРУГЕ

Завалы, заслоны, засады,

барханы, сугробы, ветра.

Наверно, забыть это надо,

но помнится, словно вчера.
Страна, что «за речкой на юге»,

как мы ее звали подчас,

останется песней о друге,

навечно ушедшем от нам.


В той песне и боль и просторы

тревожных афганских дорог,

и гордость, и горе, и горы,

где друг отозваться не смог.


А мы вот пришли из-за речки,

мы обняли жен и детей

и песню поем на крылечке

среди невоенных гостей.


Ни взглядом, ни словом, ни нотой

ничье не смутим бытие.

Война была нашей работой,

и мы выполняли ее.


Но если концовку припева

подтянет невидимый друг,

мы глянем не вправо, не влево,

а в сторону речки, на юг.




НЕТ ЦВЕТОВ В АФГАНИСТАНЕ

Итак, цветы. Я их дарил любимой

и нелюбимой тоже их дарил

и, что уже совсем необъяснимо,

одни и те же фразы говорил.
Еще я приносил их на могилы

и возлагал, как пишется подчас.

Все это было, ну конечно, было,

и не один, а очень много раз.


Речь не о том, что страсть и смерть похожи,

вернее – отношенье наше к ним,

хотя об этом поразмыслить тоже,

пожалуй, не мешало бы живым.


Речь о цветах. Как таковых. В природе.

На что угодно спорить я готов:

в афганском затянувшемся походе

все девять лет не видел я цветов.


Не верите? Я сам не верил яро,

я вспоминал «зеленку» вдоль дорог,

пески Газни, кабульские базары –

цветов нигде припомнить я не смог.


Так были или нет? Возможно, были,

в каких-нибудь оазисах росли,

проглядывали из столетней пыли,

из трещин скал и высохшей земли.


Но на лотках, в руках, на пьедесталах –

без оговорок продолжаю спор –

цветов в Афганистане не бывало,

и нет в Афганистане до сих пор.


Какой же вывод? О войне, наверно,

о нас, о наших взглядах на войну,

о том, что воевали мы на нервах

и чувствовали смутную вину.


И об афганцах – доблестном народе,

живущем в нищете, в поту, в крови,

талантливом и смелом по природе,

не верящем ни смерти, ни любви.




ВЕРНУТЬСЯ И ЖИТЬ

А дома все по-старому,

а в жизни все по-новому.

Прошелся бы бульварами,

да сапоги с подковами.
Весна ручьями бесится,

птенцы пищат под крышами,

двадцать четыре месяца

не виданы, не слышаны.


И за телеантеннами

такая даль спокойная,

как будто бы Вселенная

вовек не зналась с войнами.


Брат учит математику,

но оглянись зачем-нибудь –

военного солдатика рисует на учебнике.
Мать пирогами занята,

кричит из кухни весело:



  • Вот рада будет Таня-то,

а то уж нос повесила!
Глядишь в окно широкое

на блещущие лужицы.

Опять вокруг да около

воспоминанья кружатся.


Брат переходит к физике,

сопит – не получается…

Гвардейская дивизия

с героями прощается.


Гремят салюты вечные,

полки идут колоннами.

А жизнь-то бесконечная,

а слезы-то соленые.


Мыть возится с опарою,

брат – с прозою Астафьева.

И Танечка с гитарою

поет на фотографии.

* * *

Солнце еще не остыло,


воздух прохладен уже.

Дальняя память заныла

в переболевшей душе.
Дальняя, горькая, злая —

не пожелаешь врагу!

Что с нею делать, не знаю,

но без нее не могу.


Кажется: невыносимо,

лучше забыть навсегда.

Но из холодного дыма

алая светит звезда.

* * *

Афганистан остается во взоре,


Афганистан остается в груди.

Общая гордость и общее горе

объединили на жизнь впереди.
Встреча на улице, быстрые взгляды...

Нет, мы с ним раньше не виделись, но

он по загару — из Асадабада,

просто сейчас он живет в Строгино.


Нам не прожить теперь без узнаваний,

тянутся сами другу к другу сердца.

Пусть мы не встретились в Афганистане,

здесь не расстанемся мы до конца.

* * *

Он руку в приветствии поднял


и вновь опускает к глазам.

Сегодня, сегодня, сегодня

уходим с войны по домам.
Сегодня палатки свернули

и завтра сдадим на склады,

чтоб их не дырявили пули,

как в годы афганской беды.


Подкрасили диски и скаты

на всей батальонной броне.

Сегодня уходим, ребята,

в наш первый парад на войне.


Комбат козыряет колонне,

но слезы лицо бороздят…

Мы помним, мы помним, мы помним,

мы помним их тоже, комбат…

* * *

Давай за тех, кто не вернулся,


кто стал частицей тишины,

кто лег в горах и не проснулся

от необъявленной войны.
Давай не чокаясь, ребята,

давайте молча и до дна

за офицера и солдата,

кого взяла к себе война.


Давайте вспомним поименно

тех, с кем навеки сроднены,

кто был частицей батальона,

а стал частицей тишины.


Отставить не имеем права,

а только молча и до дна,

поскольку общая держава,

поскольку общая война…




НОЧЬЮ ПОСЛЕ ВОЙНЫ

На войне засыпал, как убитый.

Правда, мало я спал на войне.

Почему же глаза не закрыты

до утра – без войны, в тишине?
Нет, тяжелые сны мне не снятся:

как им сниться, когда я не сплю?

Да и мыслей привык не бояться –

я их знаю и перетерплю.


Не политик я и не философ,

непосильных не ставлю задач.

На десятки проклятых вопросов

все равно не отвечу, хоть плачь.


Почему же не сплю и маячу

у раскрытого настежь окна?

Почему же я все-таки плачу

без причины, без мысли, без сна?


Потому ли, что жив? Потому ли,

что на самом закате войны

я на аэродроме в Кабуле

видел в модуле мирные сны?




МАРИЯ

Волнуясь, иду по проспекту,

не веря себе самому:

неужто забыл я, как некто

был мною вот в этом дому?
И рядышком с булочной где-то

девчонка в ту пору жила.

А Верой звалась или Ветой, -

не помню, такие дела.


Но это далекие годы,

лет тридцать прошло с тех времен.

Не помню вчерашней погоды

и позавчерашних имен.


Стираются в памяти лица,

события и адреса,

точь-в-точь, как отдельные спицы

у мчащегося колеса.


В безудержном этом движеньи

меняются скорости, но

на экстренное торможенье

попыток в судьбе не дано.


Останемся там, где не сможем

смириться, забыть, зачеркнуть,

где ни ездоком, ни прохожим

продолжить не хочется путь.


Смотрю на полочку зари я

и вниз, где все спицы видны…

Нет, я тебя помню, Мария

из первой афганской войны.




ГОРИТ ЗВЕЗДА НАД ГОРОДОМ КАБУЛОМ

Горит звезда над городом Кабулом,

горит звезда прощальная моя.

Как я хотел, чтоб Родина моя вздохнула,

когда на снег упал в атаке я.
И я лежу, смотрю, как остывает

над минаретом синяя звезда.

Кого-то помнят или забывают,

а нас и знать не будут никогда.


Без документов, без имен, без наций

лежим вокруг сожженного дворца.

Горит звезда, пора навек прощаться,

разлука тоже будет без конца.

Горит звезда декабрьская, чужая,

а под звездой дымится кровью снег.

И я слезой последней провожаю

все, с чем впервые расстаюсь навек.

* * *

Под северным небом


родился и жил,

российской речушкою вспоен,

вдали от Отчизны ты ей послужил,

всемирного равенства воин.


Нет горя чужого для русских сердец,

у нас не такие истоки!

Об этом в Европе поведал отец

и ты подтвердил на Востоке.



Содержание





Пылает город Кандагар… 1

Стихи и песни 1

Открываю страницы афганской войны, 1

ИЗ ПЛАМЕНИ АФГАНИСТАНА 1

ДЕВЯТАЯ РОТА 2

ПЫЛАЕТ ГОРОД КАНДАГАР… 2

БАМИАН 3

ДЖЕЛАЛАБАД 5

ПУСТЫНЯ 5

В ГОРАХ 7

ВРАЧ 8

НЮРКА 10


ВОДИТЕЛИ 11

ПИЛОТЫ 12

НОВОГОДНЯЯ НОЧЬ 14

ПРАПОРЩИК ЗЕНИН 15

ВОЙНА НЕ ПОНИМАЕТ НАС 15

В КОРОТКУЮ ПЕСНЮ НЕ ВЕРЬТЕ 16

НА ПЕРЕВАЛЕ 17

БЕРЕЗА 17

ПОСТ 18

САДЫ ДЖЕЛАЛАБАДА 19



НАФТУЛА 20

НЕМИРНЫЙ КИШЛАК 22

ПРОРОК 23

ФОТОГРАФИЯ 26

ПОСЛЕДНИЙ ПОХОД 27

В НОЧНОМ ПОЛЕТЕ 28

«ГРАЧИ» ПРИЛЕТЕЛИ 28

Мокнет брезентовый лагерь, 30

ПРОЩАЙ, СТАРШИНА 31

УДАЧА 32


ПЕСНЯ ДЕСАНТА 32

Ступив за хребет Гиндукуша, 33

ВЕЧЕР В ПОЛЕВОМ ЛАГЕРЕ 33

ЛЕТИ, ВЕРТОЛЕТЧИК 34

Ах, Восток. Как он мучает душу, 35

ПОМНИ ОБО МНЕ 35

ДЕВЧОНКИ НАШЕГО ПОЛКА 36

В КОРОЛЕВСКИХ КОНЮШНЯХ 37

ПАССАЖИРЫ 38

МЕДСЕСТРА ПЕРЕДНЕГО КРАЯ 40

ПОРТРЕТ 40

СУДЬБА 41

НЕИЗВЕСТНАЯ ЛЮБОВЬ 42

Как сладко думалось о доме 43

СОВЕТНИК 43

НА КРУГИ СВОЯ 44

ВОПРОСЫ И ОТВЕТЫ 45

ШУТОЧНАЯ ПЕСНЯ О СОВЕТСКОЙ ПЕЧАТИ 46

ДВОЙНИК 47

КОМБАТ 48

В палатке дощатые нары 49

ВОСПОМИНАНИЕ БОЙЦА 49

ПИСЬМО ИЗ ГОСПИТАЛЯ 50

В землянке, вкопанной в долину 52

РОССИИ СЛУЖИТЬ 52

Мне это снится до сих пор: 53

ПОЙ, ТРУБА 54

ЗВЕЗДНЫЙ СВЕТ АФГАНИСТАНА 55

ОФИЦЕРСКИЙ РОМАНС 55

ПЕСНЯ О ДРУГЕ 57

НЕТ ЦВЕТОВ В АФГАНИСТАНЕ 58

ВЕРНУТЬСЯ И ЖИТЬ 59

Солнце еще не остыло, 60

Афганистан остается во взоре, 60

Он руку в приветствии поднял 60

Давай за тех, кто не вернулся, 61

НОЧЬЮ ПОСЛЕ ВОЙНЫ 61

МАРИЯ 62


ГОРИТ ЗВЕЗДА НАД ГОРОДОМ КАБУЛОМ 63

Под северным небом 63



Содержание 64